Динка прощается с детством - Страница 61


К оглавлению

61

– Мы Конраду передачу носили… А раз пришли – все… Нету его, помер… – тихо сказал Ухо, и его скуластое лицо сморщилось.

– Не помер, а забили… – снова резко уточнил Жук. – Ну, да за нами не пропадет! Посчитаемся… – угрюмо добавил он со своей неприятной, хищной улыбкой.

«Этот посчитается…» – отводя от него глаза, подумала Мышка и, оглядев пустой стол, всплеснула руками:

– Ой, да что же я! Обещала пир горой, а ничего не поставила. Леня! Вот хлеб, порежь скорей!

Она побежала в комнату и вынесла оттуда завернутый в лопух большой кусок сала.

– Вот же сало! Леня привез! Большущий кусок! Ешьте вволю! Берите, мальчики! – весело говорила Мышка, нарезая розовое, просвечивающее насквозь сало аппетитными кусками. – Корочка мягкая-мягкая! Кто хочет с чесноком?

У Динки потекли слюнки, но она тут же одернула себя:



«Не буду есть сало. Он привез, а я не буду. Пусть знает, что мне теперь ничто не мило…»

Когда все с аппетитом принялись за еду, Мышка удивленно посмотрела на сестру:

– А ты почему не ешь?

– Меня тошнит, – делая брезгливое выражение, сказала Динка.

– Ну вот! Еще бы не тошнило! Хоть бы ты сказал ей, Леня! Ведь она с самого утра отправляется на подножный корм и ест все, что попадется под руку. И щавель, и какую-то кашку, и заячий лук… Ну сколько ты этого луку сегодня съела?

– Ничего я не ела… Я даже забыла, что он существует, – огрызнулась Динка и мысленно обругала сестру: «Дура несчастная. Леня может подумать, что у меня никакого самолюбия нету… и никакой обиды. Пошла, наелась заячьего лука, запила водичкой, и все прекрасно. Но как бы не так…»

Динка бросила мельком взгляд на исчезающие куски сала.

«Съедят, все съедят… Хоть бы припрятать себе кусочек. Я с самого утра ничего не ела, не шутка все-таки… И вообще сало – это жалкая месть… Я лучше что-нибудь другое придумаю…»

Динка небрежным движением и с равнодушным лицом потянула к себе самый большой кусок сала. Но он оказался не до конца отрезанным, и за ним потянулся весь кус… Леня поспешно схватил нож и, отрезая Динкин ломтик, взглянул на нее посветлевшими глазами. Сердце у Динки упало, щеки обдало жаром, как будто к ним поднесли горящие головешки.

«Ну, – подумала Динка, глотая неразжеванное сало без всякого вкуса, – я же тебе отомщу. За все отомщу! Я бы и сейчас могла встать, подойти к перилам и посмотреть на дорогу… А потом вздохнуть и сказать: „Что это так долго не едет Хохолок?“ Нет, не буду… Он сразу поймет, что я назло», – прислушиваясь к разговору за столом, мучительно соображала Динка.

– У каждого человека свое прозвище… – спокойно говорил Жук. – Вон она, – он кивнул на Динку, – Жуком меня зовет… А Ухо зовет ее Горчицей, потому как она ему на базаре предложила один раз: «Пойдем, – говорит, – я тебе намажу хлеб горчицей…»

– Стой, стой! Я сам расскажу! – хлопая Цыгана по плечу, заторопился вдруг Ухо. – Никто небось с их не знает, с чего это дело пошло… – сияя расплывшимся в улыбке лицом и дергая себя за ухо, за которым белел продолговатый шрам, растроганно сказал он. – Никто не знает.

– Я знаю… – сказал вдруг Леня и посмотрел на Динку.

Но она даже не улыбнулась и только значительно сказала:

– А Жук зовет меня ведьмой…

– Еще бы не ведьма! – расхохотался Жук. – Как она тогда в лесу вызверилась на меня! Чистая ведьма! Несмотря, что кровь у ей текет…

– Кровь? – с ужасом переспросила Мышка.

Брови Лени дрогнули, в глазах мелькнула какая-то догадка.

– Кровь, кровь… Испугались! Ну я же говорила вам, что упала с дерева и разбила голову, – всполошилась Динка. Жук бросил быстрый взгляд на Ухо.

– И ты еще путешествовала куда-то в лес с разбитой головой? – недоверчиво спросила Мышка.

– Ну, говори… – чуть-чуть поднимаясь, сказал Жук.

Глаза Уха, как затравленные зайцы, метнулись в разные стороны, он вынул изо рта недоеденный хлеб и придвинулся ближе к Цыгану.

– Голова, голова!.. – в испуге закричала Динка. – Надоело мне двадцать тысяч раз говорить про одну и ту же голову!

– Ох, не кричи так! Тебя же в экономии Песковского слышно! – прикрывая пальцами уши, засмеялась Мышка.

Грозу пронесло. Но гости уже вспомнили про Иоську и начали прощаться.

– Приходите еще! – ласково приглашала их Мышка.

– Придем как-нибудь… Часто-то нам нельзя. А вот вы приходите! – пригласил Леню и Динку Жук. – Вы не думайте, у нас и квартира есть, и лампу мы зажигаем!

– Да где ж это все? – недоумевала Динка.

– А вот придешь – увидишь. Мы в этот раз не потаимся. От своих таиться нечего! – прощаясь, сказал Жук.

Когда гости ушли, Мышка задумчиво сказала:

– Жалко мальчишек… И плохие они, и хорошие – всё вместе!

– Плохое с них нужно соскребать лопатой, а хорошее само заблестит, – сказал Леня.

– Все равно, какие б они ни были, это родственные мне души, – заявила Динка.

Глава 30
Ореховая аллея

Вечером снова перечитали письмо матери. Зная, что письма ее будут проверяться полицией, она писала коротко:

«Папу удалось перевести в тюремную больницу, у него затяжной плеврит. Приеду – расскажу подробнее. Думаю, что через неделю буду дома. Ждите телеграммы».

Говорить было не о чем, надо было ждать подробностей от матери. Все трое сидели в тягостном молчании.

– Чтобы вылечить такую болезнь, нужен хороший уход, – сказала Мышка.

– Я думаю, мама все сделала в этом отношении. В Самаре много старых товарищей, – старался успокоить сестер Леня.

– Конечно. Мама не уедет так… – подтвердила Динка.

61